13.01.2017 г.

О Довлатове до 90-х годов прошлого века знали, может быть, только очень внимательные читатели "старой" периодики, главный образом таллиннской. Впрочем, по-настоящему Довлатова не знали и они, потому что как писатель он состоялся в эмиграции. В этой "лаборатории свободы" и "филиале будущей России", как изъясняются на калифорнийских симпозиумах по русским проблемам.

Насчет "лаборатории" и вообще о "филиале" Довлатов имел собственное мнение: скептическое. Его взгляд сугубо ироничен. От иронии в его прозе не укрыться ничему и никому, включая автора.

У него редкий дар немедленно опознавать комическое за серьезным и ложь за мнимыми безусловностями, будь то армейский устав караульной службы, романтика любви в пленившем наших шестидесятников хемингуэевском стиле или "футурологическое моделирование" русского посткоммунистического общества, происходящее в Лос-Анджелесе под свару "почвенников" с "либералами", такую знакомую.

Любители потолковать о безверии как универсальном состоянии современного человека, об "аксиологическом вакууме" и прочем почерпнут в рассказах Довлатова обильный материал. Но эти рассуждения выглядели бы такими же анекдотическими вывертами, как куртка Фернана Леже на плечах литсотрудника ленинградской многотиражки и почти бомжа по своей психологии. Философствуют другие, а Довлатов распаковывает чемодан, перед отъездом наспех набитый старым барахлом и перетянутый бельевой веревке. И этого ему вполне достаточно, чтобы каждая извлекаемая оттуда вещь потянула за собой на новом жительстве цепочку воспоминаний, а с нею вытянулась и другая цепочка: трагикомических происшествий, будничных нелепостей, ставших привычными неудач, сделавшихся обыденностью фарсов.

Чтобы возникла мозаика вроде бы мимолетных штрихов, а на самом деле — эскиз действительности, где все — и понятия, и нравы — перевернуто с ног на голову, причем никто этого не замечает или, во всяком случае, не находит в этом неестественности.

В Америке Довлатова поддержал Курт Воннегут не случайно: между ними немало общего, вплоть до пристрастия к фрагменту вместо целостных картин, к микроэпизодам, соединенным неочевидными ассоциациями. Такая форма повествования очень распространена на радость теоретикам постмодернизма. Довлатов верней всего со временем тоже будет зачислен в постмодернисты — сюжет вполне в его духе. Сам-то да мог бы с полным правом заявить о себе, как один его герой, что пишет "не для славистов. Я пишу для нормальных людей". Стоит заметить, о нормальных людях, которые лишь отчасти повинны в том, что ненормальная жизнь превратила их кого в неврастеников, кого в циников или в алкашей.